Глен Кук. Серебряный клин -
17 >
настырное хвастливое трепло. Врежешь такому по зубам, чтоб заткнулся, и на
душе легче.
Хуже всего оказалось продираться сквозь лесную чащу и буреломы вслед за
Старым Рыбаком: старик отказался вести их по нормальной дороге. Заявил, что
так меньше риска наткнуться на кого-нибудь, кто мог заинтересоваться, какого
черта они здесь шляются. Или вспомнил бы про них, когда пройдет слух о
пропаже. Важно было сделать дело втихую, иначе пиши пропало.
Талли их лесные блуждания осточертели даже больше, чем Смеду, но он
горой стоял за старика.
Смед не сомневался, что они правы Но хлещущие наотмашь мокрые ветви
деревьев, вонзающиеся в тело и рвущие одежду колючки шиповника, то и дело
облепляющая лицо мерзкая паутина заставили его усомниться, стоила ли их
затея того, чтобы вообще пускаться в путь.
Нет. Пожалуй, добивали мозоли. Еще не пропали из виду окраины Весла,
как у него на ногах начали вздуваться проклятые волдыри. Мозоли росли; они
болели все сильнее, хотя Смед безропотно делал то, что ему велел старик.
Хорошо хоть, к волдырям не пристала пока никакая зараза. А весельчак Тимми
все развлекал его армейскими историями про парней, которым из-за таких вот
воспалившихся волдырей потом оттяпывали ноги. Кому ступню, кому по колено, а
кто и вовсе помирал. Придурок чертов. На четвертую ночь Смед спал как
убитый. Он дошел до ручки и теперь засыпал, стоило ему перестать перебирать
ногами.
- Начинаешь осваиваться, парень, - одобрил старик. - Мы еще сделаем из
тебя настоящего мужчину!
Смед придушил бы тут же Рыбака, если б не надо было выпутываться из
лямок рюкзака, чтобы добраться до его горла.
А может быть, все муки от рюкзака? Туда натолкали восемьдесят фунтов